Меню

Вместе впадения реки нерли

Вместе впадения реки нерли

logo_insta

Методический материал

  • Правила по русскому языку
  • КИМы по русскому языку (ЕГЭ)
  • Видеоуроки по русскому языку
  • Алгоритм написания сочинения
  • Критерии оценивания сочинения
  • Банк литературных аргументов
  • Сочинения по русскому языку (ЕГЭ)
  • Шкала перевода баллов ЕГЭ 2019
  • Правила заполнения бланков ЕГЭ
  • Структура эссе

Чтобы купить курс,
пожалуйста, войдите
или зарегистрируйтесь

Быстрая регистрация

Русский язык (Вариант 14)

Приобретите наш курс

Для продолжения просмотра купите полный курс
наших видеоуроков

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 6
  • 7
  • 8
  • 9
  • 10
  • 11
  • 12
  • 13
  • 14
  • 15
  • 16
  • 17
  • 18
  • 19
  • 20
  • 21
  • 22
  • 23
  • 24
  • 25

Определите предложение, в котором оба выделенных слова пишутся СЛИТНО. Раскройте скобки и выпишите эти два слова.

(В)МЕСТЕ впадения реки Нерли в Волгу, (В)БЛИЗИ города Калязина, образуется огромный залив.

(В)ПРОДОЛЖЕНИЕ всего просмотра мне казалось, что эти иллюстрации раздвигали землю всё шире и шире, украшая её сказочными городами, показывая мне (В)ДАЛИ высокие горы, красивые берега морей.

По крутой лестнице мы поднялись (НА)ВЕРХ, миновали площадку и, БУД(ТО) из тоннеля, вырвались в огромный светлый простор.

Я поблагодарил Дерсу (ЗА)ТО, что он (ВО)ВРЕМЯ столкнул меня с плота: этим он спас мне жизнь.

Без устали шуршат на быстрых роликах резиновые ленты конвейеров, на которых плывут (С)ВИДУ толстые (РАЗНО)ЦВЕТНЫЕ конверты, залитые сургучом пакеты, кипы газет, посылки в фанерных ящиках.

Источник

Вместе впадения реки нерли

Тайна

Недалеко от дома моего, в деревне, протекала речка Нерль. Небольшая речка.

Она шла, извиваясь, узкая и быстрая, в красивых берегах, то около песчаной осыпи, покрытой хвойным лесом, то у самого леса, переходила луга и большие болота, входила в большие плесы и в глубокие бочаги. И они лежали, как круглые, огромные зеркала, отражая берега и лес. Эти заводи были очаровательны. У берега на лугу, покрытом цветами, паслись стада.

Река в болотах шла, разветвляясь на несколько рукавов в зарослях ивняка, и покрыта была густой тиной и какими-то водорослями, похожими на маленькие седые деревья, усеянные розовыми, как бисер, цветами. Были места, покрытые ненюфарами, купавками, болотными лилиями. Эти места мои друзья-охотники называли «окрошкой». Среди тины и зарослей открывались чистые плесы, чистые и глубокие — до тридцати аршин глубины. Но по зарослям, как бы по берегу, нельзя было ходить; он утопал под ногами — и это было опасно. Этими настилами заросла река на большое пространство.

Там было много утиных выводков. Болотные курочки, коростели, цапли, выпь. У кустов ближе к твердому берегу водились дупеля и бекасы, и я встречал змей-гадюк совершенно черного цвета, как уголь. Бывали ужи, почему-то тоже черные. Вода реки была кристально прозрачная, мягкая и вкусная.

В зарослях видно было, как в реке стеной шли, заворачиваясь, ярко-зеленые бодяги, которые заматывали весь шест, когда я ехал на челне. Летом, при солнце и жаре, приятно пахло водой и тиной, пахло летом… Зеленые и голубые стрекозы носились над водой, садясь на череду и осоку. Стояли рядами так называемые камыши с темными длинными шишками. Огромные, пудовые щуки жили там. Стаями ходили золотые язи и гладкие лини, большие караси и темные окуни. Мелкой рыбы не было. Когда я ловил с челна рыбу на удочку, все думал, что попадет какая-нибудь особенная рыба из этих глубоких плесов. И действительно, раз поймал большого карпа, в пять фунтов, с крупной чешуей красивого цвета, с желто-светлыми глазами. Его золотая чешуя перемешивалась с серебряными и перламутровыми бляхами. Так же поймал совершенно черного окуня с белыми глазами и красными, как кровь, плавниками.

* * *

Вот однажды, выйдя на речку Нерль, недалеко от своего дома, где на лужке, на берегу, была моя лодка, наполовину вытащенная на берег, я увидел на корме лодки несколько рыб. Кто-то, должно быть, ловил и бросил. Рыбы испортились, стухли. Корма лодки была в воде. Я взял железный черпак, снял им этих рыб и бросил в воду. Они тут же потонули и мне было видно, как они легли на дно, где был песок.

Солнечный июльский день. Я пришел писать с натуры пейзаж. Вышел из лодки, взял холсты, ящик с красками, мольберт, зонтик, пошел по берегу против течения. Пройдя четверть версты, подошел к другой небольшой речке Ремже, которая шла от мельницы Ремжи. Ремжа была много меньше Нерли и впадала в нее. Я повернул по Ремже влево и пошел по зеленому лугу, где шла речка.

Найдя красивое место у самой речки, я сел писать картину. Поставил мольберт, раскрыл зонтик и увидел нечаянно, что около противоположного берега, по песку под берегом быстро один за другим идут по дну раки. Целой вереницей, по течению, к реке Нерль, куда впадает Ремжа. Я подумал: «Куда это так спешат раки?»

Встал и пошел по берегу, вниз по течению, не упуская раков из виду, и увидел, что они поворачивают в Нерль, то пропадая в глубоких местах, то появляясь на мелких. Они шли к оставленной лодке, откуда я бросил испорченную рыбу…

Когда я подошел к лодке, раки уже облепили брошенную рыбу кучей и, вонзясь в нее клещами, мололи ее. Их все прибывало. Я с лодки смотрел за их работой. Странно: в то же время снизу реки, куда бы должен был идти запах испорченной рыбы, не шло ни одного рака. Меня это поразило. Что значит? Как мог проникнуть запах рыбы далеко в речку Ремжу? И как раки из этой Ремжи могли бежать в другую реку? И в то же время — почему ни один рак не шел снизу, где запах должен был быть сильней. Что за свойство у рака, что за непостижимое чутье?

Я позвал приятелей посмотреть это странное явление. Те были поражены и, кстати, потом положили сеть на дно, а в нее набросали рыбу. Наловили раков больше двух сотен. Раки были хорошие. Когда вскоре, дня через три, бросили опять на сеть протухшую рыбу, чтобы ловить раков ни одного рака не пришло. Значит, раки поняли, что их ловят, и другим рассказали.

* * *

На той же Нерли, далеко от моего дома, в глухом месте, были большие широкие плесы. Назывались они Глубокие ямы. Как-то летом я поехал туда. Поставил на берегу, среди кустов, палатку, думал прожить неделю. За этим плесом была высокая гора, покрытая осинником и елями. Лес отражался в реке, темня всю заводь. Потому-то, подумал я, они и назывались Глубокие ямы.

Читайте также:  Концерт для фортепиано с оркестром желтая река

Место было, как рай. Я писал с натуры красками. Со мной был приятель мой рыбак, охотник, поэт и скиталец — Василий Княжев. Он любил эту жизнь. Он говорил: «В красоте природы кружиться — лучше жисти нет».

Это была жизнь поразительная тайной прекрасного ощущения. Чудеса созерцания — утра, вечера, ночи, какое-то слияние чистой красоты с ее же тайной гармонией.

* * *

С вечера горит костер, подвешен чайник. Пьем чай. Берег — чистая травка и река тут же. А ночью спим в палатке, ни души кругом. Собака с нами, мой Феб. Феб любил такую жизнь. Комаров мы выгоняли из палатки с вечера, прожигая ветви можжухи.

Василий на берегу к вечеру чистил пойманную рыбу. Клал в котелок — варить уху, требуху от рыбы бросал с берега в воду, рядом, близко.

Когда мы ели уху, был тихий летний вечер. И внезапно увидели мы у берега волнение и легкий всплеск. Два небольших сома подошли к самому краю берега и трепали эти рыбьи отбросы, а подальше мы увидели огромного сомищу, пуда в два, который лежал на дне неподвижно. Мы резали куски рыбы и бросали в воду. Сом едва двигался и ел брошенную рыбу. Мы подошли к самой воде. Огромный сом ел из самых рук… Мы были поражены. У него распускались в воде усы, и белые, как бисеринки, глаза чудовища смотрели на нас.

Василий говорит мне тихо:

— Ведь это што… Ведь это он людев не видал никады. Узнал бы их, когда бы… А тут никого не бывает, глядите-ка, весь омут лесом завален… Тут никто и не ловит, он и не знает. Узнал бы, бросил бы дурака ломать. Ну и чуден глядите, рыбу-то цельненькую небось не ест, велит: разрежь, кусочками давай. Чисто Феб ваш. Даешь баранку — не хочет есть, а кусочками ломаешь — всю съест тут же… Ведь это што.

Через день Василий смеется на берегу, идет ко мне. Говорит:

— Вот чудно. Наш-то чертила у меня сейчас из рук выхватил кусок. Ну, чего это — невидано дело. Ведь ежели купаться, ведь эдакой за ногу схватит, утопит. Неужто мы так его и не поймаем?

— Нет, — говорю, — Василий, нельзя. — И подумал: «А ведь верно говорит Василий — место глухое, не видал людей, не знает обмана… Сом верит человеку. Чуть не из рук ест. Как странно».

И глядя на сома, на его добродушную огромную голову, на ленты его плавников на спине, вспомнил, что сказал Александр Сергеевич Пушкин:

В темнице там царевна тужит.

А бурый волк ей верно служит…

И вспомнил я свое детство. Раз на дороге у Кускова, под Москвой, навстречу мне вышел на задних лапах огромный медведь. Я испугался ужасно. И на плечах своих тащил медведь пьяного своего хозяина-поводыря. Тот спал и, поправляясь, дергал рукою цепь, спьяну, должно быть. И у бедного, печального, озабоченного медведя от дерганья пьяного хозяина около кольца из носа шла кровь. А он, бережно держа лапами, тащил своего мучителя. Проходя мимо меня, когда я сидел в овражке у дороги, он грустно пробормотал: бу-бу-бу-бу-бу.

Источник



Е. И. Осетров. Поэма из камня.

Поэты сравнивают храм Покрова на Нерли с парусом, уносящимся вдаль по безбрежным волнам времени. Иногда прославленную бе­локаменную церковь под Владимиром упо­добляют лучистой безмолвной звезде, уплывающей в бесконечность мироздания. Один художник на­звал это чудесное сооружение поэмой из камня. Есть афоризм, рожденный встречей с редкостным архитектурным памятником: «Мы сами обретаем вечность пред этой вечной красотой».

Если вам в жизни приходится нелегко, если скорбь и печаль овладели вашим сердцем, отправ­ляйтесь в заливные клязьминские луга, туда, где у старицы реки, на холме среди куп деревьев, стоит многостолетний храм Покрова.

Вглядитесь в благородные пропорции белого храма, отражающегося свыше восьми веков в во­дах, и вы увидите, как точно и естественно вписа­но строение в окружающий пейзаж — луговое среднерусское раздолье, где растут духмяные тра­вы, лазоревые цветы и звучат нескончаемые песни жаворонков. Душевное спокойствие приходит к вам с ощущени­ем полноты бытия, олицетворяемой белым храмом и умиротворя­ющим видом местности.

Заблуждается тот, кто, увидев храм один раз, считает, что зна­ет его. Лирическую поэму из камня, именуемую Покровом на Нерли, надо перечитывать многократно. И тогда, быть может, во всей полноте вы поймете, в чем прелесть этого небольшого сооружения, гармонирующего с окружающей природой.

«. Церковь Покрова на Нерли близ Владимира, — пишет И. Э. Грабарь, — является не только самым совершенным хра­мом, созданным на Руси, но и одним из величайших памятников мирового искусства. Как и все великие памятники. Покров на Нер­ли непередаваем ни в каких воспроизведениях на бумаге, и толь­ко тот, кто видел его в действительности, кто ходил в тени окружа­ющих его деревьев, испытывал обаяние всего его неописуемо-строй­ного силуэта и наслаждался совершенством его деталей, — только тот в состоянии оценить это чудо русского искусства».

Мне трудно сказать, когда Покровом на Нерли лучше всего лю­боваться. Недвижимый белый камень удивительным и таинствен­ным образом перекликается с временами года. У двенадцати братьев-месяцев свой разговор с женскими масками и другими на­стенными рельефами, бесстрастно глядящими на мир с высоты столетий.

По весне Клязьма и Нерль разливаются на много верст, впи­тывая в себя ручьи, бегущие из лесов, озер, болотцев. Вода затоп­ляет луговую пойму, и в темных, напоминающих густо настоенный чай волнах отражаются чуть зазеленевшие березы, гибкие ветви ив и похожие на богатырей-великанов дубы, что в десять раз стар­ше берез и, наверное, помнят, как владимирскую землю топтали татарские кони, как в этих местах стояли повозки и шатры кочев­ников.

На рассвете, когда над заречными муромскими лесами играют солнечные лучи, от всплесков светотени древние стены словно колеблются, светлея час от часу. Храм возвышается среди волн, как белоснежный лебедь. Текут речные потоки. Дни и ночи, меся­цы и годы, столетия уносит река жизни. Сменяются поколения, а лебедь-храм плывет и плывет среди неоглядных просторов. Лю­буясь Покровом на Нерли, думаешь об истории храма, о веках, что пронеслись над его стенами.

Читайте также:  Болото реки море океан это

Храм посвящался Покрову Богородицы и был тесно связан с одной из византийских легенд о том, как Дева Мария защитила Царьград от врагов-сарацин.

На Руси в большом количестве списков распространялось «Жи­тие Андрея Юродивого». Занимательное само по себе, это житие привлекало к себе тогдашних читателей еще и тем, что герой по­вествования был славянин (в отдельных редакциях его даже называют русином), попавший в рабы к видному византийскому са­новнику. В житии рядом с описанием большого города, историями о корыстолюбивых менялах и ночных гуляках-пьяницах соседству­ют мрачные пророчества о конце света и, конечно, рассказывают­ся истории чудес, свидетелем которых был Андрей. Однажды, ко­гда к Константинополю подступили сарацины, Андрей, моливший­ся во Влахернском храме, увидел парившую в воздухе Деву Ма­рию, которая держала в руках плат—покров, обещая защиту го­роду от врагов.

Старое византийское предание привлекло внимание Андрея Боголюбского. Политический смысл посвящения собора Покрову Бо­городицы состоял в том, что покровительство Богоматери уравни­вало Русь с Византией, а Владимир с Царьградом.

Первое октября — празднование Покрова — совпадало у сла­вян с днем благодарения матери-земли за урожай. На Руси, кро­ме того, с незапамятных языческих времен было распространено почитание Девы-Зори, что расстилает по небу свою нетленную ро­зовую фату, прогоняя всякое зло. В древних заговорах говорилось:

. «Покрой ты, девица, меня своею фатой от силы вражей, от пи­щалей и стрел; твоя фата крепка, как горюч камень-алатырь». Де­ва-Зоря, по народным поверьям, могла своей пеленою остановить кровь, утихомирить недуги, спасти от всяких бед. Таким образом, в народном представлении Дева-Зоря и Дева Мария сливались в один образ, и богородицын Покров был неотличим от зоревой Пе­лены — то и другое защищало человека.

Византийское сказание на Руси было обогащено народными красками, и Покров стал одним из торжественных и любимых крестьянских праздников. Отмечаемый в пору, когда заканчивают­ся полевые работы, начинаются свадьбы, Покров был своего рода и праздником урожая. На Покров нередко выпадал снег, и отсю­да сложилась девичья поговорка: «Батюшка Покров, покрой мать сыру землю и меня, молоду».

Очень хорош Покров на Нерли летом, когда косари выходят на пойму, когда замолкают кукушки и на зелени появляются сол­нечные подпалины. По скошенной луговине вы минуете реку Нерль и поднимаетесь на высокий холм, где стоит храм. С поло­гого бугра пред вами откроются луга, озера, прибрежные кустар­ники, простирающиеся за Клязьму. Вы оглядываете окрестность, где все дышит миром и спокойствием, и думаете: на свете есть счастье. Но вот ваш взгляд падает на воды, подступающие к хол­му. Перед вами сказочное виде­ние: храм плавает в подводной глубине, в ключевой прозрачности старицы. Там, внизу, в подводном царстве, чуть заметно покачиваются вершины деревьев, ове­вая, словно опахалами, белопенный храм. Если вы будете внима­тельно приглядываться, то увидите под водой стены, что слегка колышутся.

Но первые впечатления, вызванные серьезностью и тишиной, со­вершенством архитектурного исполнения, внезапно рассеиваются. Голоногие ребятишки со всего размаху ныряют в прозрачную глу­бину с нерлинских холмов. Забавно смотреть, как под водой они насквозь проходят отраженные, как в зеркале, стены храма. Ны­ряльщики убежденно говорят, что еще ни одному человеку не уда­валось здесь ступить на дно. Археологическая экспедиция, рабо­тавшая здесь, выяснила, что глубина старицы, в самом деле, нема­лая: она достигает семи — десяти метров.

Чтобы лучше понять и уразуметь искусство древних зодчих, да­вайте отойдем на некоторое расстояние от нерлинского холма и смешаемся с шумной деревенской толпой, что косила травы в лугах и собралась возле стогов на полдник. Слушая веселый и непринужденный разговор косарей, начинаешь смутно угадывать нерасторжимую связь этих людей с гениальным памятником ис­кусства, живущим не музейной, а доподлинной живой жизнью. Травы и цветы ложатся в поймах Клязьмы и Нерли, как ковер, ведущий к храму.

Незаметно уходит жаркое лето, сменяясь осенью. Желтизной вспыхивают заклязьминские леса, по которым огненно-рыжей ли­сой крадется осень. В пойме скосили отаву, и золотистые листья покрыли холм возле Покрова. Печаль родных полей. Некогда при виде развалин старой крепости было сказано: не у кам­ней учись бессмертью, а у цветов и у травы. Но Покров на Нерли внушает иную мысль. Перед глазами камни, которые, испытав прикосновение рук мастера-гения, стали бессмертными. Столе­тиями перед храмом расцветали и умирали цветы и травы, а звериные и человеческие рельефы, стройный каменный пояс, пор­талы, украшенные резьбой, недвижимо возвышаются над окрест­ностью.

Покров на Нерли надо увидеть во время дождя, когда огром­ная туча, миновав Боголюбово, останавливается, словно для того, чтобы полюбоваться храмом. Окрестные воды делаются мутно-зе­леными, а строение приобретает задумчивость, словно ожидает кого-то. И с неба на землю опускается осенняя радуга, освещая силуэт храма, делая его почти неосязаемым, нереальным, фантас­тическим. Пройдет еще несколько недель, почернеют поля, ого­лятся деревья, дни станут короткими и серыми, беспросветная мгла затянет небо. Редко-редко пробьется через облака луч солн­ца и осветит храм, священную белизну его стен. Ни в какое дру­гое время года вы не почувствуете так остро и живо прелесть бе­лого камня, поэтического в своей простоте.

Зима обволакивает бахромой деревья, кустарники, дома, же­лезнодорожный мост. Храм растворился в окружающей белизне и стал плохо виден издали. Но если подойти поближе, приглядеть­ся внимательнее, увидишь, сколько оттенков в белом! Зимние при­порошенные деревья похожи на цветущие вишни. Холодные своды по-прежнему полны жизни и чувства.

Любопытно сопоставить нерлинский памятник зодчества с дру­гими владимирскими каменными храмами времен Андрея Боголюбского и его преемников. Строгий величественный Дмитриевский собор во Владимире как бы символизирует могущество: он врос в почву, он внушает нам мысль о силе и незыблемости людей, его поставивших; он, этот собор, по-княжески параден, суров, его стро­ители при сооружении, несомненно, больше думали о земных де­лах, чем об идеальной красоте. Перед нами эпос, порожденный исторической действительностью домонгольской Руси.

Покров на Нерли в том виде, как мы его знаем, — лирическая поэма, обращенная к внутреннему миру человека, к его задушев­ным чувствам. Глядя на утонченный силуэт храма, вспоминаешь о том, что он построен в честь погибшего в лютой сечи семнадца­тилетнего сына Андрея Боголюбского, юного Изяслава, которого народное предание называет вишенкой, срубленной в цвету. Уби­тый врагами юноша, возможно, и был похоронен на нерлинском холме или в самом храме. Возвратившись из победоносного похо­да против волжских булгар, Андрей скорбел о сыне, «яко человек», и сам выбрал место для этого храма.

Читайте также:  Как начинается река как называется место начала реки

Представляется почти необъяснимым выбор князем места для строительства храма — на луговине, затопляемой в половодье.

. Есть много Различных предположений о причине выбора. Одно из них заключается в том, что раньше Клязьма подходила к храму гораздо ближе, чем ныне. Собор стоял при самом впадении Нерли в Клязьму, которая была судоходной рекой. Те, кто ехал во Вла­димир водным путем, могли, подъезжая к городу, дивиться красо­те сооружения.

Древние камни, накладные рельефные маски, поросший травой холм, сам воздух окрестности, все окружающее пространство насыщено духом истории.

Мы любим церковь Покрова такой, какова она есть. Нам труд­но отрешиться от мысли, что облик этого храма не извечен, что во времена Андрея Боголюбского сооружение выглядело по-ино­му, что даже вид местности, окружающей собор, был иным. Мно­го лет археологи под руководством Н. Н. Воронина вели раскоп­ки возле храма, выясняя историю его строительства, пытаясь вос­создать его первоначальный вид. Археологической экспедиции не­ожиданно пришла на помощь студенческая молодежь, проводившая свои каникулы в палатках, среди луговых клязьминских просто­ров. Узнав, что интересует ученых, молодые люди, вооружившись ластами и аквалангами, стали нырять в глубины вод возле храма. Успех любителей-археологов, спу­стившихся в подводный мир, пре­взошел все ожидания. Среди ила и песка были найдены белые строительные камни, обработанные рукой человека, плиты, облом­ки каменных масок.

Николай Николаевич Воронин пришел к выводу, что при по­стройке храма зодчие, видимо, превосходно зная, что пойму вес­ной заливает вода, проявили недюжинную инженерно-строитель­ную изобретательность. Они соорудили высокий искусственный холм, одели его белокаменным панцирем, фундамент уходил на глубину свыше пяти метров. Таким образом, храм был надежно защищен и от разлива, и от льдин, которые, конечно, не раз шли на приступ каменного острова.

Пройдем в храм, в котором много света, струящегося из окон.

Древняя живопись, украшавшая стены, до наших дней не со­хранилась. Собор внутри не раз подвергался переделкам, и ста­ринные фрески были вначале замазаны, а потом и вовсе оббиты. Еще в середине прошлого века стены собора хранили изображения Спасителя, архангелов, серафимов, апостолов. Можно было, хотя и не без труда, разглядеть нимбы, овалы голов, палаты. Откосы окон хранили признаки орнаментов. Об этом мы знаем по запис­кам и зарисовкам академика живописи Ф. Солнцева, бывавшего на нерлинском холме в середине прошлого века. К сожалению, свои зарисовки Солнцев делал весьма торопливо и бегло; по ним мы не можем судить о том, что представляли собой фрески. Особенно досадно, что не были скопированы остатки орнаментов.

. С Покровом на Нерли трудно расставаться. Каждый раз, по­кидая нерлинский холм, я думаю о новой встрече с поэмой из камня.

Источник

Вместе впадения реки нерли

Конечная – Лучки, Владимирской области . Поезд дальше не идёт, просьба освободить вагоны.

Заброшенный спиртовой завод на границе Владимирской и Ивановской области. Зрелище еще то

А в деревне прямо-таки идилия – тишина, покой и ни одной живой души:

Качающийся подвесной супер-мост через Нерль:

Река мелкая-мелкая, и совсем не широкая:

Одна байдарка – старая, с деревянным каркасом. Было страшно её собирать:

С нами были начинающие, поэтому в первый день они выдержали только 3 часа плавания. Пришлось вставать на стоянку:

Было жарко и все искупались. Правда пришлось лежать в воде на пузе, потому что река очень мелкая.

А вообще, стоянка очень хорошая, дров много, место плоское, на небольшом возвышении.

Перед походом дед подарил нам недорогую палатку из Касторамы. Мы её оценили – небольшая и очень легкая. Единственный недостаток – сильно потеет, изнутри вся мокрая. Но это не сильно напрягало, т.к. другие достоинства перевешивали.

Собираем вещи на следующее утро:

Следующий день плыли с 10 утро до 20 вечера. Посередине дня преодолевали препятствие – обносили плотину (бывшую электростанцию). Обнос большой – метров 500.Если поплывёте, попробуйте найти выход ближе, хотя нам это не удалось.

На этой плотине мужик ловил рыбу руками. Было прикольно за ним наблюдать.

После плотины целый день плыли по совершенно диким местам. где не было ни одного населенного пункта – одни утки, аисты и бобры.

Мы даже немного опешили, потому что никак не ожидали оказаться таких диких местах. Ни одного населенного пункта в течение дня – это напрягает.

Вечером долго искали стоянку и под конец нашли место в кувшинках около чистейшего родника:

На следующий день плыли до Мирславля, где упёрлись в большую плотину. Река перекрыта вот такими деревянными клетями:

Если кто будет там плыть, знайте, что есть очень хороший выход прямо перед плотиной. На фотке выше видно, что мы стоим практически на плотине. Выход действительно прямо там. по левой стороне.

Сразу за плотиной строили деревянный мост. Я, конечно, не знаю всех деталей, но думаю, что его весной снесёт, и потому поражаюсь почему не могут построить нормальный, железный или бетонный. Но это их дело.

Мост мы миновали нормально, но те, кто плыли после нас уже вряд ли смогли его проплыть, потому что он очень низкий. Нам повезло, что мост был достроен не до конца.

Плыли до 16.00 и остановились около Лобцово .

Последний кадр на реке Нерль Клязьминская:

Вот уже где змеи кишат под ногами, так это в Лобцово. Реально, без сапог по траве около реки лучше не ходить – очень много гадюк.

Решили искать машину и выезжать. Дело это оказалось совсем не легким, потому что до Суздаля надо было ехать 50 км и ехать никто не соглашался даже за нормальные деньги (1000 руб). Наконец, с трудом нашли парнишку, который нас довез до города.

Доехали вдвоем до Суздаля, забрали там свои две машины и вернулись обратно в Лобцово за лодками и оставшимися людьми.

Вернулись в Суздаль к 22.00 все уставшие. грязные и жасно голодные (съели все запасы).

В целом путешествие было прекрасным. Сын просто в восторге и до сих пор вспоминает как это было здорово.

Источник

Adblock
detector