Меню

Печаль моя река полозкова

Печаль моя река полозкова

И так, ей-богу, лучше для всех.
23/11/06
@@@
Мое солнце, и это тоже ведь не тупик, это новый круг.
Почву выбили из-под ног – так учись летать.
Журавля подстрелили, синичку выдернули из рук,
И саднит под ребром, и некому залатать.

Жизнь разъяли на кадры, каркас проржавленный обнажив.
Рассинхрон, все помехами; сжаться, не восставать.
Пока финка жгла между ребер, еще был жив,
А теперь извлекли, и вынужден остывать.

Мое солнце, Бог не садист, не Его это гнев и гнет,
Только – обжиг; мы все тут мечемся, мельтешим,
А Он смотрит и выжидает, сидит и мнет
Переносицу указательным и большим;

Срок приходит, нас вынимают на Божий свет, обдувают прах,
Обдают ледяным, как небытием; кричи
И брыкайся; мой мальчик, это нормальный страх.
Это ты остываешь после Его печи.

Это кажется, что ты слаб, что ты клоп, беспомощный идиот,
Словно глупая камбала хлопаешь ртом во мгле.
Мое солнце, Москва гудит, караван идет,
Происходит пятница на земле,

Эта долбаная неделя накрыла, смяла, да вот и схлынула тяжело,
Полежи в мокрой гальке, тину отри со щек.
Это кажется, что все мерзло и нежило,
Просто жизнь даже толком не началась еще.

Это новый какой-то уровень, левел, раунд; белым-бело.
Эй, а делать-то что? Слова собирать из льдин?
Мы истошно живые, слышишь, смотри в табло.
На нем циферки.
Пять.
Четыре.
Три.
Два.
Один.

Ночь 24-25 ноября 2006 года.
@@@
Ну хочешь – постой, послушай да поглазей.
Бывает, заглянет в очи своих друзей –
И видит пустой разрушенный Колизей.
А думала, что жива.

Кругом обойди, дотронься – ну, вот же вся.
Тугая коса да вытертая джинса.
Хмелеет с винца да ловится на живца,
На кудри да кружева.

Два дня на плаву, два месяца – на мели,
Дерет из-под ног стихи, из сырой земли,
И если бы раны в ней говорить могли –
Кормила бы тридцать ртов.

Не иду, — говорит, — гряду; не люблю – трублю,
Оркестром скорблю вслед каждому кораблю,
С девиц по слезинке, с юношей – по рублю,
Матросик, руби швартов.

На, хочешь, бери – глазищи, как у борзой.
Сначала живешь с ней – кажется, свергли в ад.
Но как-то проснешься, нежностью в тыщу ватт
Застигнутый, как грозой.

30 ноября 2006 года.
@@@
Пришла вот, сидит. Ей снегу бы раздобыть,
Как гостю. Потянет хвоей, запахнет пряным.
Хватило бы только этого декабря нам
Как мертвой воды — все вылечить,
Все забыть.
1/12/06
@@@
Декабрь – и вдруг апрелем щекочет ворот,
Мол, дернешься – полосну.
С окраин свезли да вывернули на город
Просроченную весну.

Дремучая старость года – но пахнет Пасхой,
А вовсе не Рождеством.
Бесстыжий циклон. Прохожий глядит с опаской
И внутренним торжеством.

Ты делаешься спокойный, безмолвный, ветхий.
На то же сердцебиенье – предельно скуп.
Красотка идет, и ветер рвет дым салфеткой
С ее приоткрытых губ.

Мальчонка берет за плечи, целует мокро
Подругу – та пучит глазки, оглушена.
А ты опустел: звенело, звенело – смолкло.
И тишина.

Ты снова не стал счастливым – а так хотел им
Проснуться; хрипел фальцетиком оголтелым,
Тянулся; но нет — оставленный, запасной.
Год дышит все тяжелей. Ты стоишь над телом.
Лежалой несет весной.

7 декабря 2006 года.
@@@
Придумали с Полиной трогательный эвфемизм для орального секса.

Мы зализываем друг другу раны
И лирическое, из цикла «Все люди как люди. «

Все леди как леди,
А ты как лошадь в пледе.
7/12/06
@@@
Рифмоплетство – род искупительного вранья.
Так говорят с людьми в состояньи комы.
Гладят ладони, даже хохмят, — влекомы
Деятельным бессилием. Как и я.

«Ездил на дачу к деду, прибрал в избе.
Крышу стелил. Грибов собирают – ведра!
Митька щенка взял, выглядит очень бодро».
Цель этого всего – доказать себе,

Что все как прежде – выдержал, не подох.
В мире поют, грозят, покупают платья.
Ты вроде жив формально – как тут, в палате:
Пульс там, сердцебиение, выдох-вдох.

Так вот и я. «Ну как я? Усталый гном.
В гневе смешон; безвкусно накрашен; грешен.
Как черенками сросшимися черешен
Челка моя ложится теперь углом».

Ты похудел; дежурная смотрит зло.
Пахнет больницей, въедливо и постыло.
Что мне сказать такого, чтоб отпустило?
Что мне такого сделать, чтоб помогло?

Нежностью докричаться – ну а про что ж,
Как не про то – избыток ее, излишек.
Те живут ожиданьем, что их услышат.
Я живу твердой верой, что ты прочтешь.

Ну а покуда тело твое – дупло.
Все до востребованья хранится, слова, объятья.
В мире поют, грозят, покупают платья.
Он без тебя захлопнут – ну, вот опять я –
Будто бы подпол: влажно. Темно. Тепло.

13-14 декабря 2006 года.
@@@
Зычным криком по горным рекам,
Пыльным облаком за абреком —
Будь всегда моим саундтреком,
Нестихающим, как прибой.

Жарким треском в печных заслонках,
Звоном капель с травинок ломких,
Будь всегда у меня в колонках,
Настоящей, живой собой.
14/12/06
@@@
Даже вникнув, попривыкнув,
Хлопнешь по столу рукой:
Ты ж ведь, Дмитрий Львович Быков,
Офигительный какой!
14/12/06
@@@
Придумали печальный стон ленивого Вия-фрилансера.

«Поднимите мне жопу».
Марианна рассказывает в машине, как молодая журналистка брала у нее интервью на кулинарную тему, а потом прислала текст на сверку.

В тексте было, помимо прочего, буквально следующее:

«В этом ресторане в Новый год — до восьми перемен блюют».

Новый год вообще страшный праздник, друзья.

Вы там себя берегите.
16/12/06
@@@
А ты думал, я полномочность
Муз? Из пылких таких безумиц?

Алчность,
Желчность
И неумолчность —
Всё, чем я характеризуюсь.

16 декабря 2006 года.
@@@
Всё бегаем, всё не ведаем, что мы ищем;
Потянешься к тыщам – хватишь по голове.
Свобода же в том, чтоб стать абсолютно нищим –
Без преданной острой финки за голенищем,
Двух граммов под днищем,
Козыря в рукаве.

Все ржут, щеря зуб акулий, зрачок шакалий –
Родители намекали, кем ты не стал.
Свобода же в том, чтоб выпасть из вертикалей,
Понтов и регалий, офисных зазеркалий,
Чтоб самый асфальт и был тебе пьедестал.

Плюемся люголем, лечимся алкоголем,
Наркотики колем, блядскую жизнь браня.
Свобода же в том, чтоб стать абсолютно голым,
Как голем,
Без линз, колец, водолазок с горлом, —
И кожа твоя была тебе как броня.

17 декабря 2006 года.
@@@
Да, тут не без пощёчин и зуботычин,
Впрочем, легчайших, так что не кличь врачей.
Сколько б ты ни был зычен и предназначен
А все равно найдутся погорячей.

Мальчик, держись за поручень, мир не прочен.
Ладно, не увенчают – так хоть учтут.
Выставочен как ни был бы, приурочен –
А все равно же вымучен, что уж тут.

Звонче не петь, чем Данте для Беатриче.
Нынче – ни Дуче, ни команданте Че.
Как бы ты ни был вычерчен – ты вторичен;
Тысячен, если мыслить в таком ключе.

Ты весь из червоточин, из поперечин,
Мелочен очень, сколько ни поучай.
Как бы ты ни был точен и безупречен –
Вечности не оставят тебе на чай.

И не мечтай, что Бог на тебя набычен,
Выпучен, как на чучело, на чуму.
Как бы ты ни был штучен – а ты обычен.
А остальное знать тебе ни к чему.

19 декабря 2006 года.
@@@
Время-знаток, стратег тыловых атак,
Маленький мародер, что дрожит, пакуя
Краденое – оставь мою мать в покое.
Что она натворила, что ты с ней так.

Время с кнутом, что гонит одним гуртом,
Время, что чешет всех под одну гребенку –
Не подходи на шаг к моему ребенку.
Не улыбайся хищным бескровным ртом.

Ты ведь трусливо; мелкое воровство –
Все, что ты можешь. Вежливый извращенец.
Ластишься, щерясь, – брось: у меня священность
Самых живых на свете.
А ты – мертво.

22 декабря 2006 года.
@@@
А что меня нежит, то меня и изгложет.
Что нянчит, то и прикончит; величина
Совпала: мы спали в позе влюбленных ложек,
Мир был с нами дружен, радужен и несложен.
А нынче пристыжен, выстужен; ты низложен
А я и вовсе отлучена.

А сколько мы звучны, столько мы и увечны.
И раны поют в нас голосом человечьим
И голосом волчьим; а за тобой братва
Донашивает твоих женщин, твои словечки,
А у меня на тебя отобраны все кавычки,
Все авторские права.

А где в тебе чувство, там за него и месть-то.
Давай, как кругом рассеется сизый дым,
Мы встретимся в центре где-нибудь, посидим.
На мне от тебя не будет живого места,
А ты, как всегда, окажешься невредим.

30-31 декабря 2006 года.
@@@
….
Все мои друзья либо мужики, либо девочки, любящие других девочек, характерные, с рельефными руками и хрипотцой; ну то есть реально, семьдесят процентов всех подруг — убежденно лесбийского толка, и так само получилось; я на их фоне печальный гетер-изгой, и прямо чувствую в себе эту отсталость, как если бы все давно перешли на маленькие гладкие мобильники, а ты ходишь, как дура, со своим старым раздолбанным пейджером, на который давно не присылают сообщений. Как если бы все пришли на прослушивание с собственными записями на мини-диске, а ты перекинула бы со спины баян и запела бы дурным голосом.

Повесил свой сюртук на спинку стула баянист.
Расправил нервною рукой на жопе банный лист.
Подойди скорей поближе.
….
Одна женщина говорила мне на днях, что пришла в ресторан, и ее спросили, чего она желает, а она ответила — сдохнуть, и прямо сейчас, если можно; я думаю о том, как долго готовится это блюдо, как лениво его несут, и как в итоге неловко, торопливо, комкано оно съедается; а это ведь, может, самое важное, что следует в жизни распробовать, разжевать; это, может, вообще такая острая специя, смерть, ею посыпаются все самые вкусные штуки, любовь там, секс, ощущение юности, единение, счастье — всегда же пограничное что-то, оттого и пряное настолько, и подсаживает так сильно; а в чистом виде это, может, так вкусно, что и невыносимо вовсе.

Как ты думаешь, не пора ль?
Столько мучились, столько врали.
Память вспухла уже, как вата.
Или, может быть, рановато?
Ты, наверное, ждешь морали.
Но какая уж тут мораль.
08/01/07
@@@
Первый раз попадаем во двор, где будем жить, там классическая одесская бечевка с бельем через весь дом.

Читайте также:  План описания реки волга 4 класс окружающий мир по плану плешаков

Я: О, какая ночнушка! Я хочу такую ночнушку! Почему у меня нет такой?

Миша, назидательно: Низко прыгаешь.

— А кем ты работаешь?

— Я секретарь правления.

— Оу. И что-то входит в твои обязанности, кроме минета и кофе?

— О, Рита, у Вас с Мариной одинаковые джинсы? А у нас с Катько одинаковые сумки!

— (печально) И одинаковые мужики.

Во дворе живет четверо черных, как ночь, зеленоглазых котов, у меня сводит скулы от свежей кошатины, я выбегаю каждые пятнадцать минут их жучить на улицу.

— Вера, но ведь у них же лишай!

— О нет, не лишай! Не лишай меня последнего удовольствия!

— Что-то не пишет мне Калашничек.

— А вот это уже самонадеянность, дорогая.

Все одесские каникулы смотрели старое кино, «Покровские ворота», «Мушкетеров», «Три плюс два»; в «Три плюс два» есть драматический момент, когда одна героиня заходит в палатку к другой, вздымая грудь, говорит косноязычно, и та ее спрашивает:

— Ты что, полюбила?!

Счастливое наивное время; это говорится с такой интонацией злорадного подозрения, с какой Катько бы спросила меня: «Ты что, охренела?» или «Ты что, нажралась?»

С тех пор, когда кто-то из нас откровенно зарывается, требуя внимания, нежности или веры во вранье, раздается характерное:

— Ты че, мать, полюбила?!

Нас с Катько пробивает в МакДональдсе, после самбуки, на нежность и демонстративность, мы играем во влюбленных девочек; снимаем поцелуи на камеру; кассиры смотрят на нас квадратными глазами.

Уже на улице, едим картошку, переглядываемся.

Катько: Сейчас вернусь.

Оля: Я с вами, вам понадобится оператор.

Рита, просительно: И вуайерист!
09/01/07
@@@
… От Сережи другое; там примешивается такая девичья еще история, мол, сведи нас где-нибудь в другой жизни, вот же ведь бы рвануло электричество; похожи мы с тобой, даже строфикой и любовью к аллитерации; у него еще голос такой, у троих мужчин есть голос, вызывающий паралич воли, у Паши Мордюкова из «Несчастного случая», у актера Евгения Цыганова и у Сережи Бабкина; представить себе просто, что вот он этим голосом, каким поет, скажем, песню «К.ч.у.н», хрипловатым, шерстяным, с просвечивающей улыбкой, сонным воскресным утром, в майке, подойдя сзади да легонько взяв за плечи, спросит — «Кофе будешь?» — как все, дыщ, короткое замыкание.
Беспомощная, теснящая любовь: что ему сделать? Подойти сказать — это я, мы даже когда-то виделись на квартирнике, такой вы прекрасный, живите долго, вы Боженьку собой доказываете, не подумайте, я знаю что говорю?

Лене Бучч после концерта могу позвонить и излиться, Нино могу написать и исповедаться, про Сережу могу только губы грызть.

Вот, грызу.
14/01/07
@@@
Знакомилась с лошадью Рыжей, Горынычем. Зашла в денник, глажу, шерстку ворошу, а животное пятится и глазом косится недоверчиво.

Рыжая, изумленно: Вер, она тебя боится. Ты ее выше.

Вот так, еду я в машине и ржу, была маленькая — ужасно боялась лошадей. А теперь выросла — и ЛОШАДИ БОЯТСЯ МЕНЯ.
18/01/07
@@@
Ну вот так и сиди, из пальца тоску высасывая, чтоб оправдывать лень, апатией зарастать. И такая клокочет непримиримость классовая между тем, кто ты есть и тем, кем могла бы стать. Ну сиди так, сквозь зубы зло матерясь да всхлипывая, словно глина, что не нашла себе гончара, чтоб крутилась в башке цветная нарезка клиповая, как чудесно все было в жизни еще вчера. Приключилась опять подстава, любовь внеплановая, тектонический сдвиг по фазе – ну глупо ведь: эта жизнь по тебе катается, переламывая, а ты только и можешь дергаться и реветь.

Вера-Вера, ты не такая уж и особенная, это тоже отмазка, чтоб не пахать как все; а война внутри происходит междоусобная, потому что висишь на чертовом колесе, и повсюду такое поле лежит оранжевое, и дорог сотня тысяч, и золотая рожь, и зрелище это так тебя завораживает, что не слезешь никак, не выберешь, не допрёшь; тот кусок тебе мал и этот вот не хорош.

Да, ты девочка с интеллектом да с горизонтом, с атласной лентой, с косой резьбой; и такой у тебя под сердцем любовный склеп там, весь гарнизон там, и все так счастливы не с тобой; потому что ты, Вера, жерло, ты, Вера, пекло, и все бегут от тебя с ожогами в пол-лица; ты читаешь по пальцам смугло, ресницам бегло, но не видишь, где в этот раз подложить сенца.

Выдыхай, Вера, хватит плакать, кося на зрителя, это дешево; встань, умойся, заправь кровать. Все ответы на все вопросы лежат внутри тебя, наберись же отваги взять и пооткрывать. Бог не требует от тебя становленья быстрого, но пугается, когда видит через стекло – что ты навзничь лежишь полгода и, как от выстрела, под затылком пятно волос с тебя натекло.

Ты же славно соображаешь, ты вихрь, ты гонщица, только нужен внутри контакт проводков нехитрых.
Просто помни, что вот когда этот мир закончится – твое имя смешное тоже должно быть в титрах.

20 января 2007 года.
@@@
Рыжая, в дикой розовой косынке с черепами, за рулем своего гигантского джипа: Я считаю, Вера, что мужчина, который один раз отказал тебе в близости — должен содержать тебя до конца жизни. Ну, чтобы ты не дай Бог не подумала, что дело в тебе.

Она же, и Настя Чужая, едем обсуждаем самых больших мудаков, встреченных нами по жизни; Рыжая, бешено жестикулируя:

— Ну вот где, где делают таких мужиков? Я хочу найти свиноматку. Я хочу поджечь им гнездо!
25/01/07
@@@
Серёжа бомбой на сцену валится, она вскипает под ним, дымя. Она трясется под ним, страдалица, а он, знай, скалится в микрофон тридцатью двумя. Ритм отбивает ногами босыми, чеканит черной своей башкой — и мир идет золотыми осами, алмазной стружкой, цветной мошкой. Сергеич — это такое отчество, что испаряет во мне печаль; мне ничего от него не хочется, вот только длился б и не молчал; чтоб сипло он выдыхал спасибо нам — нам, взмокшей тысяче медвежат, чтоб к звездам, по потолку рассыпанным, кулак был брошен — и вдруг разжат; вот он стоит, и дрожат басы под ним, грохочут, ропщут и дребезжат.

А это Лена, ехидный светоч мой, арабский мальчик, глумливый черт; татуировка цветущей веточкой течет по шее ей на плечо. Она тщеславна, ей страшно хочется звучать из каждого утюга; она едва ли первопроходчица, о нет, — но хватка ее туга. И всяк любуется ею, ахая, догадки строит, как муравей — что за лукавство блестит в глазах ее, поет в рисунке ее бровей; зачем внутри закипает олово, дышать становится тяжелей, когда она, запрокинув голову, смеется хищно, как Бармалей; жестикулирует лапкой птичьею, благоухает за полверсты — и никогда тебе не постичь ее, не уместить ее красоты, — путем совместного ли распития, гулянья, хохота о былом; тебе придется всегда любить ее и быть не в силах объять умом.

Я выхожу, новый день приветствую, январь, на улице минус семь, слюнявит солнышко Павелецкую, как будто хочет сожрать совсем; стою, как масленичное чучело, луч лижет влажно, лицо корежа, и не сказать, чтоб меня не мучило, что я не Лена и не Серёжа. И я хочу говорить репризами, кивать со сцены орущим гущам — надоедает ходить непризнанным, невсесоюзным, невсемогущим; и я бы, эх, собирала клубики, и все б толпились в моей гримерке; но подбираю слова, как кубики, пока не выпадут три семерки. Пока не включит Бог светофора мне; а нет — зайду под своим логином на форум к Богу, а там на форуме все пишут «Господи, помоги нам».

Он помогает, Он ведь не врет же, таких приходит нас полный зал — допустим, Леной или Серёжей Он мне вполне себя доказал. И я гляжу вокруг завороженно, и мое сердце не знает тлена, пока тихонько поет Серёжа мне, пока мне в трубку хохочет Лена; пока они мне со сцены-палубы круги спасательные швыряют, без них я не перезимовала бы, а тут почти конец января ведь.

Один как скрежет морского гравия, другая будто глинтвейн лимонный.

А я так — просто листок за здравие, где надо
каждого
поименно.

26, 28 января 2007 года.
@@@
Не то чтобы меня лучше воспитали — нет, я просто смертельно ленива; мне в голову не придет идти куда не позвали и говорить, если не спросили; возможно, дело еще в том, что меня всерьез интересуют очень, очень немногие. Человека три если наберется, уже будет удивительно.

Население Внутренней Монголии состоит большей частью из разнообразной и многочисленной меня, и мне, слава богу, хватает экшена по самое нифигасебе.

Людей вокруг начинаешь замечать исключительно в пмс, и то потому, что они изрядно выбешивают.

Через пару дней в мире снова воцаряется вожделенная тишина, и никто уже не нарушает композиции кадра, даже если лезет в него всем своим круглым лицом.
31/01/07
@@@
Морозно, и наглухо заперты двери.
В колонках тихонько играет Стэн Гетц.
В начале восьмого, по пятницам, к Вере,
Безмолвный и полный, приходит пиздец.

Друзья оседают по барам и скверам
И греются крепким, поскольку зима.
И только пиздец остается ей верным.
И в целом, она это ценит весьма.

Особо рассчитывать не на что, лежа
В кровати с чугунной башкою, и здесь
Похоже, все честно: у Оли Сережа,
У Кати Виталик, у Веры пиздец.

У Веры характер и профиль повстанца.
И пламенный взор, и большой аппетит.
Он ждет, что она ему скажет «Останься»,
Обнимет и даже чайку вскипятит.

Но Вера лежит, не встает и не режет
На кухне желанной колбаски ему.
Зубами скрипит. Он приходит на скрежет.
По пятницам. Полный. И сразу всему.

2 февраля 2007 года.
@@@
Да, я верю, что ты ее должен драть, а еще ее должен греть и хранить от бед.
И не должен особо врать, чтоб она и впредь сочиняла тебе обед.
И не должен ходить сюда, открывать тетрадь и сидеть смотреть, как хрустит у меня хребет.

Читайте также:  Какая из этих рек самая длинная в евразии

Да, я вижу, что ей написано на роду, что стройна она как лоза, что и омут в ней, и приют.
Ни дурного словца, ни в трезвости, ни в бреду, я ведь даже за, я не идиот, на таких клюют.
Так какого ты черта в первом сидишь ряду, наблюдаешь во все глаза, как во мне тут демоны вопиют.

Да, я чувствую, ее гладить — идти по льну, у нее золотой живот, тебе надо знать, что она таит.
И тебе уютно в ее плену, тебе нужен кров и громоотвод, она интуит.
Если хочется слышать, как я вас тут кляну, то пожалуй вот: на чем свет стоит.

Да, я знаю, что ты там счастлив, а я тут пью, что ты победил, я усталый псих.
Передай привет паре мелочей, например, тряпью, или no big deal, лучше выбрось их.
Ай спасибо Тому, Кто смыть мою колею тебя отрядил, всю ее расквасить от сих до сих.

Это честно — пусть Он мне бьет по губам указкой, тупой железкой, она стрекочет тебе стрекозкой.
Подсекает тебя то лаской, блестящей леской, а то сугубой такой серьезкой,
Тончайшей вязкой, своей рукой.
Ты молись, чтобы ей не ведать вот этой адской, пустынной, резкой, аж стариковской,
Аж королевской — смертельной ненависти такой.

Дорогой мой, славный, такой-сякой.
Береги там ее покой.

5 февраля 2007 года.
@@@
Добрый Отче, эй, не гляди на меня с укором.
Сам, поди-ка, меня назначил своим спецкорром.
10/02/07
@@@
Я, меж тем, когда-нибудь неизбежно состарюсь и буду либо чопорной викторианской тетушкой в юбке-рюмочке, с сумочкой-конвертом на застежке и шляпке, прости Господи, что при моем росте будет смотреться не столько смешно даже, сколько угрожающе; такой, старой девой с кружевными ночными сорочками до пят, параноидальным порядком в квартире, с толстой кошкой, с гладкой прической, сухим брезгливым ртом, болезненно прямой спиной, целым букетом сексуальных перверсий; либо грустной такой, одрябшей русской теткой с губами книзу и оплывшими глазами, на которых не держится ни один карандаш, растекается синяком; сыном-неудачником, гражданским мужем-художником; у меня будут большие шершавые руки со старческой гречкой, в крупных серебряных кольцах; я буду испитая и с брылями; еще, может быть даже, не свои зубы, с такой характерной просинью на деснах; но про это даже думать страшно.

Больше всего мне хочется оказаться впоследствии поджарой такой, бодрой лесбиянкой под полтос, с проницательным взглядом и ироничным ртом; полуседой ежик, может быть; вести саркастически бровью и отпускать комментарии сквозь вкусный самокруточный дым; у меня будет такая девица, лет тридцати, худая и резкая в жестах, как русская борзая; с каким-нибудь диким разрезом глаз, может быть, азиатка; громким, заразительным хохотом; черной глянцевитой короткой стрижкой; мы будем скорее похожи на мать и сына-подростка, чем на пару; дадим друг другу дурацкие какие-нибудь односложные прозвища, Ви, Ро, Дрю, Зло, что-то такое; общаться будем на характерном таком влюбленном матерном наречии, драться подушками; и ни до кого нам не будет дела.

Вероятно, у меня будет сын Сережа, тот самый , лет двадцати пяти; может случиться, что девочку-азиатку я отобью как раз у него, мне рассказывали такие случаи; он, впрочем, будет не особенно в обиде, скорее, будет преподносить это как пикантный семейный анекдот, будет такой, красивый рослый раздолбай с челкой, в низких джинсах, с металлической цепью для ключей на боку; я буду его страшно любить и страшно же стебать, он у меня вырастет тот еще словесный фехтовальщик; может быть, он как-нибудь приедет к нам с блеклой какой-нибудь блондиночкой, которую я ни за что не отследила бы на улице, приедет неожиданно серьезный, с другим каким-то, не своим голосом, в глаза не смотря, и тут меня сложит нежностью и ужасом, такой большой сын у меня, черт, ну надо же, такой большой, и отныне мне совершенно не принадлежит.

— Ро, — буду тыкаться я потерянно в затылок своей подруге, — Ро, он женится же, этот идиот. Ро, какое я старье. Она ведь даже не смеется никогда, Ро, что он нашел в ней, разве это мой сын. Я же ему всегда говорила, что нельзя спать с человеком, который не может тебя рассмешить.

И даже, может, позвоню его отцу, фактурному такому дядьке лет пятидесяти пяти, наполовину армянину, большой любви молодости, с которым мы хорошо когда-то пожили лет пять, даже не успели друг другу опротиветь, и буду курить в трубку и вопить, и наверняка буду звать его по отчеству, как сторожа, или по фамилии, потому что это фамилия сына:

Источник

Печаль моя река полозкова

у преданных кругом,

чтоб в день, когда у них

мир выпадет из рук

и демоны рывком

им воздух перекроют,

из-за угла возник

и с дребезгом повез

а тут всегда святой

на дымчатом — орлы,

на серебристом — лодки

а там, над пустотой,

веселый лунный глаз

читает нас с листа,

как крошечные нотки

и больше ничего.

и отступают лица.

печаль моя река.

быть может, и твоя

в ней жажда утолится.

Из цикла «Открытки из Венеции»

вот кофе, и не думай ни о чем.

тот молод здесь, кто лучше освещен.

официант насвистывает Верди.

вот бровь моста, вот колокольни клюв.

вот сваи троеперстием сомкнув,

вода поет преодоленье смерти.

белье пестрит. глициния цветет.

соединяя этот мир и тот,

свет за монетку щелкает над фреской.

пасхальная Венеция, цинга

твои фасады жрет и берега

и всякую морщинку чертит резкой,

но погляди: ведь ты затмила всех.

в проулках тишь, на набережной смех,

а к белому приносят сыр скаморца.

и пена яркая обходит катер вдоль,

как седина лукавая, как соль

в кудрях тяжелых средиземноморца

я не бедствую, — Стефано говорит, — не бедствую, —

жую зелень морскую да кожуру небесную:

есть еще забегаловка на Фондамента-Нани:

полторы монеты за бутерброд с тунцом.

там таким утешенье: с мятым сухим лицом

и дырой в кармане

я не сетую, — утверждает, — я себя даже радую —

я повсюду ношу с собой фляжку с граппою:

в клетчатой жилетке ли, в пиджаке ли.

четверть века назад мой друг, докторам назло,

делал также, пока сердечко не отвезло

бедолагу на Сан-Микеле.

это была опера, девочка, как он пил, это был балет его:

жалко, ты никогда не увидишь этого, —

только и успевали бросать на поднос закуски.

а потом зашел — его нет, и после зашел — всё нет.

а поэт ли он был, не знаю, разве поэт?

черт его разберет по-русски.

круши меня, как пленника, влеки:

оббитые о мрамор каблуки

я каждый вечер стаскиваю с воем —

все причаститься, жадные, как псы,

твоей больной съезжаются красы,

и самый воздух хочет быть присвоен

над стенами, истроганными сплошь,

но ты им ничего не отдаешь:

ни камушка, ни отблеска, ни плача.

подсвечники, колечки из стекла, —

но как купить, какою ты была,

какой еще цвела, как у карпаччо:

персидские ковры через балкон,

веснушчатые бюсты из окон

и драчуны на Понте деи Пуньи;

но мы глядим, голодные, как псы —

и тут сквозь нас грядут твои купцы,

и карлики, и мавры, и колдуньи

ну как ты там? включи видеочат.

дай покажу тебе моих волчат,

и самокат в подъезде, и старуху,

и дождь в лесу, и в палых листьях мышь.

а ты чего? исследуешь? летишь?

поешь под нос, что неподвластно слуху?

мы ничего не поняли, прости.

мы ищем, где могли тебя спасти —

ты опрокинул год и воздух вышиб.

мы вниз глядим, считаем этажи.

да что об этом. как там, покажи?

как этот чертов мир с изнанки вышит?

перед спектаклем театральный дым

предупреждает голосом твоим,

что здесь запрещена видеосъемка, —

и слышно, что тебе чуть-чуть смешно.

давай, скажи: то, что произошло —

ошибка, шутка, битый дубль, поломка,

дурная пьеса, неудачный трип.

мой друг погиб, и рта его изгиб,

акцент его и хохот — заковали.

Гермес трубит, и гроб на плечи взят,

и мы рыдаем, все сто пятьдесят,

сипя и утираясь рукавами,

но что теперь об этом, извини.

там холодно, куда мы все званы?

вверх — серпантин или труба сквозная?

«бывает сложно с вводами в раю».

но нет, прическу дикую твою

я и в раю издалека узнаю.

кровь состояла из лета, бунта, хохота и огня. жизнь рвала поводок, как будто длится еще два дня, а после сессия, апокалипсис, и тонут материки. будто только вы отвлекаетесь — и сразу же старики.

где вы теперь, дураки, смутьяны, рыцари, болтуны. дым над городом едет пьяный, будто бы до войны: никто не вздернулся от бессилия, не загнан, сутул и сед — мы пьем портвейн и Сашу Васильева разучиваем с кассет.

так этот дерзкий глядит, что замертво ложатся твои войска. твой друг умеет хамить гекзаметром и спаивать в два броска. пожарные лестницы и неистовство добраться до облаков. есть те, кто выживет, те, кто выспится. но это — для слабаков.

Источник



Вера Полозкова, Eduard Konovalov — Никаких сирот

Слушать Вера Полозкова, Eduard Konovalov — Никаких сирот

Текст Вера Полозкова, Eduard Konovalov — Никаких сирот

Ты, говоришь, писатель? Так напиши:
У дрянного этого времени нет души,
Ни царя, ни сказителя, ни святого —
Только бюрократы и торгаши

Раз писатель, то слушай, что говорят:
Трек хороший, но слабый видеоряд:
Музыка с головой заливает город,
Жители которого вряд ли ведают, что творят

Ты-то белая кость, а я вот таксист простой.
Я весёлый и старый, ты мрачный и холостой.
Ты набит до отказа буквой из телефона,
А я езжу праздничный и пустой.

Одному вроде как и легче, но помни впредь:
До детей наша старость, как подвесная клеть,
Всё качается в темноте нежилым Плутоном,
И все думают — ну уж нет, там не жить, а тлеть

А потом приходит к тебе дитя:
И вдруг там, на Плутоне, сад тридцать лет спустя,
Да и ты, не такой уж страшный, выносишь кружки
И варенье яблочное, пыхтя

Читайте также:  Вся рыба реки волга

Напиши, знаешь, книгу, чтоб отменила страх:
Потому что я говорящий прах, да и ты говорящий прах,
Но мы едем с тобой через солнечную Покровку,
Как владельцы мира, на всех парах

Потому что ведь я уйду, да и ты уйдёшь:
А до этого будет август, и будет дождь —
И пойдёт волнушка, и станет персик —
Прямо тот, что исходит мёдом и плавит нож.

Покуда волшебства не опроверг
Ничей смешок, мальчишка смотрит вверх:
Там, где у нас пурга или разлука, —
На горизонте вырос фейерверк
Секундой раньше собственного звука

Там окон неподвижное метро,
Дымы стоят, как старые пьеро,
Деревья — как фарфоровые бронхи:
Всему, всему подводится итог —
И в небе серебристый кипяток
Проделывает ямки и воронки

И мы крутые ласковые лбы
В весёлом предвкушении судьбы
О стёкла плющили, всем телом приникали:
Засечь сигнал, узнать границу тьмы —
Той тьмы, где сомневающимся мы
Работаем теперь проводниками.

Дед Владимир вынимается из заполярных льдов,
Из-под вертолётных винтов
И встаёт у нашего дома,
Вся в инее голова
И не мнётся под ним трава.
Дед Николай
Выбирается где-то возле реки Москвы
Из-под Новодевичьей тишины и палой листвы
И встаёт у нашего дома,
Старик в свои сорок три
И прозрачный внутри.
И никто из нас не выходит им открывать,
Но они обступают маленькую кровать
И фарфорового, стараясь дышать ровней,
Дорогого младенца в ней.
— Да, твоя порода, Володя, — смеётся дед Николай.
— Мы все были чернее воронова крыла.
Дед Владимир кивает из темноты:
— А курносый, как ты.
Едет синяя на потолок от фар осторожная полоса.
Мы спим рядом и слышим тихие голоса.
— Ямки Веркины при улыбке, едва видны.
— Или Гали, твоей жены.
И стоят, и не отнимают от изголовья тяжёлых рук.
— Представляешь, Володя? Внук.
Мальчик всхлипывает, я его укладываю опять,
И никто из нас не выходит их провожать.
Дед Владимир, дед Николай обнимаются и расходятся у
ворот.
— Никаких безотцовщин на этот раз.
— Никаких сирот.

Гляди, гляди: плохая мать
И скверная жена
Умеет смерти лишь внимать,
Быть с призраком нежна,
Живое мучить и ломать,
А после в гамаке дремать,
Как пленная княжна

Зачем она бывает здесь,
На кой она сдалась,
Её сжирает эта спесь
И старит эта власть
Не лезь к ней, маленький, не лезь,
Гляди, какая пасть

Но мама, у неё есть сын,
Льняная голова,
Он прибегает к ней босым,
Чирикая слова
И так она воркует с ним,
Как будто не мертва

Как будто не заражена,
Не падала вдоль стен,
Как будто не пережила
Отказа всех систем,
Как будто добрая жена,
Не страшная совсем

Он залезает на кровать,
Кусается до слёз,
Он утром сломанную мать
У призраков отвоевать
Бросается как пёс,
И очень скоро бой принять
Суровый смертный бой принять
Придётся им всерьёз.

Дебора Питерс всегда была женщина волевая.
Не жила припеваючи — но жила преодолевая.
Сила духа невероятная, утомляемость нулевая.
Дебора Питерс с юности хотела рыжую дочку.
Дебора растила Джин в одиночку.
Перед сном целовала пуговичку, свою птичку, в нежную
мочку.
Дебора несчастна: девчонка слаба умишком.
Эта страсть — в пятнадцать — к заумным книжкам,
Сломанным мальчишкам, коротким стрижкам:
Дебора считает, что это слишком.
Джинни Питерс закат на море, красная охра.
Джинни делает вид, что спятила и оглохла:
Потому что мать орёт непрерывно, чтоб она сдохла.
Когда ад в этом доме становится осязаем,
Джинни убегает, как выражается, к партизанам,
Преодолевает наркотики, перерастает заумь,
И тридцатилетняя, свитерочек в тон светлым брюкам,
Дебору в коляске везёт к машине с неровным стуком:
Вот и всё, мама, молодчина, поедем к внукам
Дебора сощуривается: бог обучает тонко,
Стоило почти умереть, чтоб вновь заслужить ребёнка —
Лысая валькирия рака,
Одногрудая амазонка
Стоило подохнуть почти, и вот мы опять подружки,
Как же я приеду вот так, а сладкое, а игрушки,
Двое внуков, мальчишки, есть ли у них веснушки?
Я их напугаю, малыш, я страшная, как пустыня.
Ты красавица, мама, следи, чтобы не простыла.
Стоило почти умереть, чтобы моя птичка меня простила

Купим дом на краю земли и посадим деревце —
Каждые три шага по деревцу, так хуже обстреливается

Купим дом и выложим его камнем, моя красавица
Камень не горит даже старым и скверно плавится

Будет годовщина, и все придут говорить о смерти
словно о вымысле
Будут одноклассники сыновей, и они так выросли

Если ткань не спрячет ожога, то ты расправь её
Младших выведем за руки, старших вынесем фотографии

Выйдем на порог, и кто-то прищурит глаз и промолвит
«замерли»
Не задетой частью лица повернёмся к камере

Будут гости сидеть под звёздами, пить, что лакомо,
Потому что дети наши опознаны и оплаканы

Потому что ничья душа не умеет гибели,
И они стреляли в упор, а души не выбили.

Как тонкий фульгурит,
Как солнце через лёд,
Как белоснежный риф
Коралловый сквозь воду,
Печаль моя горит,
И луч её придёт,
Чтоб выпустить других,
Погасших на свободу

Я собираю клятв
И обещаний лом, —
Стол битого стекла,
Стол колотого кварца —
Один и тот же взгляд
У преданных кругом,
И я готовлю им
Прозрачное лекарство,

Чтоб в день, когда у них
Мир выпадет из рук
И демоны рывком
Им воздух перекроют
Из-за угла возник
Стремительный тук-тук
И с дребезгом повёз
На карияппа роуд

А тут всегда святой
Послезакатный час
На дымчатом орлы,
На серебристом лодки
А там, над пустотой,
Весёлый лунный глаз
Читает нас с листа
Как крохотные нотки

И больше ничего.
Достаточно глотка:
Стихают голоса
И отступают лица.
Простое волшебство.
Печаль моя река.
Быть может, и твоя
В ней жажда утолится.

Источник

ЛитЛайф

Жанры

Авторы

Книги

Серии

Форум

Полозкова Вера

Книга «Стихи из онлайн»

Оглавление

Читать

Помогите нам сделать Литлайф лучше

  • «
  • 1
  • 2
  • .
  • 6
  • 7
  • 8
  • 9
  • 10
  • 11
  • 12
  • .
  • 17
  • 18
  • »
  • Перейти

тускло, как старинное серебро

будто сквозь отверстие в центре купола

льется сонное молоко,

и такая нега поля окутала,

что расслышать будет легко,

как вода прибудет, и звезд удвоится,

псы хвостами забьют, скуля;

как сойдет сюда неземное воинство,

все из горного хрусталя,

прошагав над сором, что море вышвырнет,

в яростном свеченье своем,

принесет оно всякому от всевышнего

глиняную плошку с питьем:

опаленным, страждущим — чтоб не жаждали,

мощным — веры, когда слаба;

проведет прохладной ладонью каждому

вдоль объятого жаром лба,

припугнет домашнего беса настрого,

вытрет алтари добела

и растает, пыль отрясая красную

с алебастрового крыла

просыпайся, сердце: трудись, отлынивай,

не рассказывай об одном:

что было за имя в той плошке глиняной,

перевернутой кверху дном

VI. temple on the hill

нельзя столько помнить, они говорят, а надо жить налегке.

учитель забвения слабый яд приносит мне в пузырьке:

он прячет в дымку утес рубиновый, стирает тропу в песке,

где мы говорим, как руина с руиной, на вымершем языке.

где мы наблюдаем, века подряд, отшельниками в горах:

империи рвутся наверх, горят, становятся сизый прах,

и я различаю пять тысяч двести причин ухмылки твоей.

нельзя все помнить, умрешь на месте, старайся забыть скорей

ведь это твой дом, говорят, не склеп, вот весь твой нехитрый скарб,

и тебе всего тридцать лет, а не двенадцать кальп

и ты не знаешь людей в соседней деревне, где бьет родник,

но из плоти твой собеседник в храме из древних книг?

нет, я не знаю мужчин и женщин с той стороны холма.

в храме ржавый засов скрежещет только приходит тьма,

ступени теплые, но прохлада касается плеч, волос,

и мы смеемся, как будто ада изведать не довелось.

как будто не сменим тысячу тел, не встретим сто сорок войн

я просто сижу и любуюсь тем, как профиль устроен твой

как будто мрамор пришел наполнить какой-то нездешний свет

как будто я это буду помнить из смерти, которой нет

VII. river is my grief

как тонкий фульгурит,

как солнце через лед,

как белоснежный риф

коралловый сквозь воду,

печаль моя горит,

и луч ее придет,

чтоб выпустить других,

погасших на свободу

я собираю клятв

стол битого стекла,

стол колотого кварца, —

один и тот же взгляд

у преданных кругом,

чтоб в день, когда у них

мир выпадет из рук

и демоны рывком

им воздух перекроют,

из-за угла возник

и с дребезгом повез

а тут всегда святой

на дымчатом — орлы,

на серебристом — лодки

а там, над пустотой,

веселый лунный глаз

читает нас с листа,

как крошечные нотки

и больше ничего.

и отступают лица.

печаль моя река.

быть может, и твоя

в ней жажда утолится.

Из цикла «Открытки из Венеции»

Стихи из онлайн i_003.jpg

вот кофе, и не думай ни о чем.

тот молод здесь, кто лучше освещен.

официант насвистывает Верди.

вот бровь моста, вот колокольни клюв.

вот сваи троеперстием сомкнув,

вода поет преодоленье смерти.

белье пестрит. глициния цветет.

соединяя этот мир и тот,

свет за монетку щелкает над фреской.

пасхальная Венеция, цинга

твои фасады жрет и берега

и всякую морщинку чертит резкой,

но погляди: ведь ты затмила всех.

в проулках тишь, на набережной смех,

а к белому приносят сыр скаморца.

и пена яркая обходит катер вдоль,

как седина лукавая, как соль

в кудрях тяжелых средиземноморца

я не бедствую, — Стефано говорит, — не бедствую, —

жую зелень морскую да кожуру небесную:

есть еще забегаловка на Фондамента-Нани:

полторы монеты за бутерброд с тунцом.

там таким утешенье: с мятым сухим лицом

и дырой в кармане

я не сетую, — утверждает, — я себя даже радую —

я повсюду ношу с собой фляжку с граппою:

в клетчатой жилетке ли, в пиджаке ли.

четверть века назад мой друг, докторам назло,

делал также, пока сердечко не отвезло

бедолагу на Сан-Микеле.

это была опера, девочка, как он пил, это был балет его:

жалко, ты никогда не увидишь этого, —

только и успевали бросать на поднос закуски.

а потом зашел — его нет, и после зашел — всё нет.

Источник

Adblock
detector