Меню

Немного погодя вдруг в реке кто то плеснул

§ 27. Сложное предложение с различными видами союзной и бессоюзной связ

барьером, ияые моя мать.

Комната, в которую мы вошли, видел, с кем говорила и кому униженно

Сложное предложение с сочинительной и подчинительной связью.

[ , (в которую), ], и [ ], (с кем) и (кому).

(в которую) 1. Река тоже присмирела; немного погодя и в ней кто-то плеснул еще в последний раз, и она стала неподвижна.

Сложное предложение с сочинительной и бессоюзной связью.

Как ни был он подготовлен, сердце ёкнуло: все-таки большое событие.

Їнекоторое затишье. Пастухо-

На следующий день, когда j ву удалось связаться с санбатом, но опуда ответили, что Звягинцева переправили в армейский госпиталь: требовалась сложная операция.

1. Повеств., невосклиц. • 2. Сложное предложение с бессоюзной и союзной подчинительной связью. 3. (Как ни), [ ]:[ ].

Сложное предложение с бессоюзной, союзной сочинительной и подчинительной связью.

Сочинение и подчинение

Мальчики стали дергать щуку за хвост, и Арсений Романович начал читать наставление о том, почему нельзя класть палец щуке в рот, даже если она сонная.

[— =], и [— =о том], (почему =), (даже если — ==).

Сочинение и бессоюзная связь

Через час явилась возможность ехатЬ: метель утихла, небо прояснилось, и мы отправились-

Шумит лес, лицу жарко, а со спины пробирается колючий хо-лод.

7) Долго при свете месяца мелькал белый парус между темных волн; слепой все сидел на берегу, и вот мне послышалось что-то похожее на рыдание.

Подчинение и бессоюзная связь

Хотя он ианад дорогу, но в прошлый раз ездил к танкистам днем; ночью же все казалось другим, незнакомым.

Во всем, что наполняет комнату, чувствуется нечто давно отжившее, какое-то сухое тление, все вещи источают тот странный запах, который дают цветы, высушенные временем до того, что, когда коснешься их, они рассыпаются серой пылью.

[ , (что =), = —], [— =], (который =—до того), (что, (когда =),

Сочинение, подчинение и бессоюзная связь 6) Я понимал, что выручить нас может только случайность: или вода внезапно перестанет прибывать, или мы наткнемся на этом берегу на брошенную лодку.

Ц’ив’илъс’] (7 звуков) — явилась (7 букв); [пръ|*иэс’н’илъс*] (II звуков) — прояснилось (11 букв); [ч’уству)’ьцъ] (10 звуков) — чувствуется (11 букв). не[чт]о ни[шт]о

Река была как стеклгішЬія. ПесчйіЬіе берега радовали глаз. Где-*& увлечённо пели песню.

Роковой день наступил наконец. Положено было, чтобы Елена простилась с родителями дома, а пустилась бы в путь с квартиры Инсарова. [— =], (чтобы — а =). Отъезд был назначен в двенадцать часов. За четверть часа до срока пришел Берсенев. Он полагал, что застанет у Инсарова его соотечественников, которые захотят его проводить; но они все уже вперед уехали; уехали также. две таинственные личности (они служили свидетелями на свадьбе Инсарова). [— (что =), (которые =); но [— =]; [=—]. В комнате уже все было прибрано; чемодан, перевязанный веревкой, стоял на полу; и Берсенев задумался: много воспоминаний прошло у него по душе. [=];[-=]; и [-=]:[-=].

Двенадцать часов давно пробило, и ямщик уже привел лошадей, хотя «молодые» все еще не являлись. [— ==], и [— —], (хотя =).

Наконец послышались торопливые шаги на лестнице, и Елена вошла в сопровождении Инсарова и Шубина. —], и [— —]. У Елены глаза были красны: она оставила мать свою лежащую в обмороке; прощание было тяжело. [— —]: [— =]; [— —]. Елена уже больше недели не видела Берсенева: в последнее время он редко ходил к Стаховым. [— =]: [— —]. Она не ожидала его встретить, вскрикнула; «Вы? благодарствуйте!» — и бросилась ему на шею; Инсаров тоже его обнял. [— == = и —]; [— =]. Настало томительное молчание. Что могли сказать эти три человека, что чувствовали эти три сердца? [=—], [=—]? Шубин понял необходимость живым звуком, словом прекратить это томление.

Она не ожидала его встретить, вскрикнула: «Вы! благодарствуйте», — и бросилась ему на шею; Инсаров тоже его обнял.

Лежащий (действ, прич., наст, вр., м. р., ед. ч.) — лежачий (прил., м. р., ед.

Сердца — сущ., ед. ч., Р. п.; сердца — сердца — сущ., мн. ч.

На самом краю оврага начинается едва приметная дорожка, будто выходящая из-под земли; она ведет между кустов вдоль по берегу рытвины и наконец, сделав еще несколько извилин, исчезает в глубокой яме, как уж в своей норе. галерея, обращенная к оврагу, имеет особенное устройство: несколько сажен она идет отлогим скатом, потом вдруг поворачивает направо, и горе любопытному, который неосторожно пустится по этому новому направлению; она оканчивается обрывом или, лучше сказать, поворачивает вертикально вниз: на твердость ног своих, чтоб спрыгнуть туда; как [ — две сажени не шутка; но тут оканчиваются все искусственные препятствия: она ИД?1 назад, параллельно верхней своей части и в одной с нею вертикальной плоскости, потом склоняется налево и впадает в широкую круглую залу, куда также ,

гие; эта зала устлана камнями, имеет в стенах своих четыре впадины в виде нишей; посередине один четвероугольный столб поддержива- ЄІ глиняный свод ее, довольно искусно образованный; среди глубокого безмолвия этой залы слышно иногда журчание воды: то светлый, холодный, но маленький ключ, который, выходя из отверстия в стене, пробирается вдоль по ней и наконец, скрываясь в другом отверстии, обложенном камнями, исчезает; немолчный ропот беспокойных струй оживляет это мрачное жилище ночи, как песни узника оживляют безмолвие темницы.

Сажень — сажень; должно — должно (в знач. сказ.); в стенах; исчезает; узника; песни.

Как ни старались люди, собравшись_в_одно небольшое место, не- сколько сот тысяч, изуродовать ту землю, на которой они жались, как ни забивали камня ми ^емлю, чтобы ничего не росло на jieg, как щ счищалишшідаиш&тшйщутеа травку, как ни дымили кшшшым углем и нефтью, как ни обрезывали деревья и ни выгоняли всех жиг вотных и птиу, — весна была весною дюке_и_в. городе.

(Как ни (на которой . )), (как ни (чтобы (как ни . ), (как ни . ), (как ни . ), — [—

Такая синтаксическая конструкция называется периодом.

Четыре части (каждый абзац — отд.

А) Росой обрызганный душистой.

Б) Погружая мысль в какой-то смутный сон.

Сага — 1. Древнескандинавское и древнеирландское народное эпическое сказание о богах и героях. 2. (Перен.) Нечто легендарное и поэтическое.

Волнуется нива, свежий лес, прячется слива, тенью сладостной, румяным вечером, утра час златой, ландыш серебристый качает § 27. Сложное предложение с различными видами союзной и бессоюзной связи 167 головой, ключ играет и лепечет, смутный сон, смиряется тревога, расходятся моршины.

Читайте также:  Максим поймал 17 рыбок несколько маленьких рыбок он выпустил в реку у него осталось

Прячется в саду (управление), постигнуть на земле (управление), качает головой (управление).

Свежий лес (согласование), малиновая слива (согласование), таинственную сагу (согласование).

Когда волнуется желтеющая нива — прямой порядок слов; откуда мчится он — обратный порядок слов.

Отец не мог не пойти. Ни желания ехать, ни возможности не было. Как я ни спешил, все же опоздал. Обнаружилось неотправленное письмо. Озеро было окружено кустарником. Студеный воздух обжигал лицо. Никем не обработанная земля. Земля никем не обработана. Необработанная земля. Кто не восхищается достижениями космонавтики! Ничто не нарушало тишины утра. Нельзя не знать произведений А.С. Пушкина. Не вдали, а уже совсем рядом раздавались выстрелы. Это был невысокий человек. Незнакомец говорил негромко, но отчетливо. Откуда ни возьмись появился лось. Ни у кого не оказалось карандаша. Мы никуда не торопились. Что-то бледно-желтое мелькнуло между деревьями. Кое-где появились лужи. Было вспахано уже полполя. По-прежнему было тихо. Юго-восточный ветер принес тепло. Все передвигались тихо-тихо, по-лисьи.

Такая синтаксическая конструкция называется периодом.

(Лишь только. ), (лишь только . );

(лишь только. ), (и . ); (и . );

Вид придаточных — времени.

Лишь только ночь своим покровом Верхи Кавказа осенит,

Лишь только мир, волшебным словом Завороженный (прич.

Увядшей шевельнет травою, И птичка, спрятанная в ней (прич. об.), Порхнет во мраке веселей; И под лозою виноградной, Росу небес глотая (деепр.) жадно, Цветок распустится ночной; Лишь только месяц золотой

Из-за горы тихонько встанет (знач. времени, условия), — К тебе я стану прилетать; Гостить я буду до денницы И на шелковые ресницы Сны золотые навевать.

Сложное бессоюзное предложение со значением перечисления.

Волшебным словом завороженный, спрятанная в ней, росу небес глотая жадно.

Осенить — 1. Покрыть собой, своей тенью, затенить. 2. Осенить (крестом) — перекрестить. 3. Внезапно появиться, возникнуть (о мысли), прийти на ум кому-либо.

Как плавающий в небе ястреб, давши много кругов сильными крылами, вдруг останавливается распластанный среди воздуха на одном месте и бьет оттуда стрелой на раскричавшегося у самой дороги самца-перепела, — так Тарасов сын, Остап, налетел вдруг на хорунжего и сразу накинул ему на шею веревку.

Если зашумела старая листва под ногой, если раскраснелись веточки разные, если вербы развернулись, если заговорили деревья пород ароматом своей коры, — то, значит, есть в березах движение и нечего портить березу.

Распластанный — лежащий плотно прижавшись телом, руками и ногами к земле или поверхности чего-либо, распластавшийся.

Хорунжий — первый офицерский чин в казачьих войсках, а также лицо в этом чине.

Ястреб, бднЬм, йоро?и, «перепел4, ?орунЗ?его, *веревйу, fiopoj, сіроманом, березах.

В данном тексте слово, которое грамматически не связано с чле-нами предложения, не является членом предложения и обозначает связь мыслей, их порядок, это слово «значит». Такие слова называ-ются вводными, на письме они выделяются запятыми,

Источник

Немного погодя вдруг в реке кто то плеснул

найти главные и придаточные части ,раставить запятые : Река тоже присмирела немного погодя в ней вдруг то то плеснул ещё в последний раз и она стала неподвижна

Река тоже присмирела, немного погодя в ней вдруг кто -то плеснул ещё, в последний раз, и она стала неподвижна

1. (Повествовательное, невосклицательное, распространенное, сложное, осложнено однородными сказуемыми, 9 слов, 9 членов предложения)

2. (Повествовательное, невосклицательное, распространенное, сложное, неосложненное, 8 слов, 8 членов предложения)

Повествоват., невоскл., сложносочинённое, из трёх простых: 1. он знает, гарцует, не боится — простое, двусоставное, распространённое, осложнено однородными сказуемыми; 2. -мошки едят — простое, двусоставное, распространённое; 3 . труды знакомы — простое, двусоставное, распространённое

ДВОР. Определите значение, в котором это слово употреблено в третьем (3) предложении текста. ?? Нужен текст.

блАговест

Это решение было самым УДАЧНЫМ из всех возможных.

Через всю книгу проходит мысль о том, что корни различных культур и цивилизаций тесно переплетены и надо научиться ценить то, что объединяет человечество.

Источник



ЧИТАТЬ КНИГУ ОНЛАЙН: Обломов

НАСТРОЙКИ.

Необходима регистрация

Необходима регистрация

СОДЕРЖАНИЕ.

СОДЕРЖАНИЕ

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • » .
  • 194

В Гороховой улице, в одном из больших домов, народонаселения которого стало бы на целый уездный город, лежал утром в постели, на своей квартире, Илья Ильич Обломов.

Это был человек лет тридцати двух-трех от роду, среднего роста, приятной наружности, с темно-серыми глазами, но с отсутствием всякой определенной идеи, всякой сосредоточенности в чертах лица. Мысль гуляла вольной птицей по лицу, порхала в глазах, садилась на полуотворенные губы, пряталась в складках лба, потом совсем пропадала, и тогда во всем лице теплился ровный свет беспечности. С лица беспечность переходила в позы всего тела, даже в складки шлафрока.

Иногда взгляд его помрачался выражением будто усталости или скуки; но ни усталость, ни скука не могли ни на минуту согнать с лица мягкость, которая была господствующим и основным выражением, не лица только, а всей души; а душа так открыто и ясно светилась в глазах, в улыбке, в каждом движении головы, руки. И поверхностно наблюдательный, холодный человек, взглянув мимоходом на Обломова, сказал бы: «Добряк должен быть, простота!» Человек поглубже и посимпатичнее, долго вглядываясь в лицо его, отошел бы в приятном раздумье, с улыбкой.

Цвет лица у Ильи Ильича не был ни румяный, ни смуглый, ни положительно бледный, а безразличный или казался таким, может быть, потому, что Обломов как-то обрюзг не по летам: от недостатка ли движения или воздуха, а может быть, того и другого. Вообще же тело его, судя по матовому, чересчур белому цвету шеи, маленьких пухлых рук, мягких плеч, казалось слишком изнеженным для мужчины.

Движения его, когда он был даже встревожен, сдерживались также мягкостью и не лишенною своего рода грации ленью. Если на лицо набегала из души туча заботы, взгляд туманился, на лбу являлись складки, начиналась игра сомнений, печали, испуга; но редко тревога эта застывала в форме определенной идеи, еще реже превращалась в намерение. Вся тревога разрешалась вздохом и замирала в апатии или в дремоте.

Как шел домашний костюм Обломова к покойным чертам лица его и к изнеженному телу! На нем был халат из персидской материи, настоящий восточный халат, без малейшего намека на Европу, без кистей, без бархата, без талии, весьма поместительный, так что и Обломов мог дважды завернуться в него. Рукава, по неизменной азиатской моде, шли от пальцев к плечу все шире и шире. Хотя халат этот и утратил свою первоначальную свежесть и местами заменил свой первобытный, естественный лоск другим, благоприобретенным, но все еще сохранял яркость восточной краски и прочность ткани.

Читайте также:  Карта рек притоки оки

Халат имел в глазах Обломова тьму неоцененных достоинств: он мягок, гибок; тело не чувствует его на себе; он, как послушный раб, покоряется самомалейшему движению тела.

Обломов всегда ходил дома без галстука и без жилета, потому что любил простор и приволье. Туфли на нем были длинные, мягкие и широкие; когда он, не глядя, опускал ноги с постели на пол, то непременно попадал в них сразу.

Лежанье у Ильи Ильича не было ни необходимостью, как у больного или как у человека, который хочет спать, ни случайностью, как у того, кто устал, ни наслаждением, как у лентяя: это было его нормальным состоянием. Когда он был дома – а он был почти всегда дома, – он все лежал, и все постоянно в одной комнате, где мы его нашли, служившей ему спальней, кабинетом и приемной. У него было еще три комнаты, но он редко туда заглядывал, утром разве, и то не всякий день, когда человек мел кабинет его, чего всякий день не делалось. В трех комнатах мебель закрыта была чехлами, шторы спущены.

Комната, где лежал Илья Ильич, с первого взгляда казалась прекрасно убранною. Там стояло бюро красного дерева, два дивана, обитые шелковою материею, красивые ширмы с вышитыми небывалыми в природе птицами и плодами. Были там шелковые занавесы, ковры, несколько картин, бронза, фарфор и множество красивых мелочей.

Но опытный глаз человека с чистым вкусом одним беглым взглядом на все, что тут было, прочел бы только желание кое-как соблюсти decorum[1] неизбежных приличий, лишь бы отделаться от них. Обломов хлопотал, конечно, только об этом, когда убирал свой кабинет. Утонченный вкус не удовольствовался бы этими тяжелыми, неграциозными стульями красного дерева, шаткими этажерками. Задок у одного дивана оселся вниз, наклеенное дерево местами отстало.

Точно тот же характер носили на себе и картины, и вазы, и мелочи.

Сам хозяин, однако, смотрел на убранство своего кабинета так холодно и рассеянно, как будто спрашивал глазами: «Кто сюда натащил и наставил все это?» От такого холодного воззрения Обломова на свою собственность, а может быть, и еще от более холодного воззрения на тот же предмет слуги его, Захара, вид кабинета, если осмотреть там все повнимательнее, поражал господствующею в нем запущенностью и небрежностью.

По стенам, около картин, лепилась в виде фестонов паутина, напитанная пылью; зеркала, вместо того чтоб отражать предметы, могли бы служить скорее скрижалями, для записывания на них, по пыли, каких- нибудь заметок на память. Ковры были в пятнах. На диване лежало забытое полотенце; на столе редкое утро не стояла не убранная от вчерашнего ужина тарелка с солонкой и с обглоданной косточкой да не валялись хлебные крошки.

Если б не эта тарелка, да не прислоненная к постели только что выкуренная трубка, или не сам хозяин, лежащий на ней, то можно было бы подумать, что тут никто не живет, – так все запылилось, полиняло и вообще лишено было живых следов человеческого присутствия. На этажерках, правда, лежали две-три развернутые книги, валялась газета, на бюро стояла и чернильница с перьями; но страницы, на которых развернуты были книги, покрылись пылью и пожелтели; видно, что их бросили давно; нумер газеты был прошлогодний, а из чернильницы, если обмакнуть в нее перо, вырвалась бы разве только с жужжаньем испуганная муха.

Илья Ильич проснулся, против обыкновения, очень рано, часов в восемь. Он чем-то сильно озабочен. На лице у него попеременно выступал не то страх, не то тоска и досада. Видно было, что его одолевала внутренняя борьба, а ум еще не являлся на помощь.

Дело в том, что Обломов накануне получил из деревни, от своего старосты, письмо неприятного содержания. Известно, о каких неприятностях может писать староста: неурожай, недоимки, уменьшение дохода и т. п. Хотя староста и в прошлом и в третьем году писал к своему барину точно такие же письма, но и это последнее письмо подействовало так же сильно, как всякий неприятный сюрприз.

Легко ли? предстояло думать о средствах к принятию каких-нибудь мер. Впрочем, надо отдать справедливость заботливости Ильи Ильича о своих делах. Он по первому неприятному письму старосты, полученному несколько лет назад, уже стал создавать в уме план разных перемен и улучшений в порядке управления своим имением.

Источник

Немного погодя вдруг в реке кто то плеснул

  • ЖАНРЫ 360
  • АВТОРЫ 272 323
  • КНИГИ 638 286
  • СЕРИИ 24 189
  • ПОЛЬЗОВАТЕЛИ 600 429

В Гороховой улице, в одном из больших домов, народонаселения которого стало бы на целый уездный город, лежал утром в постели, на своей квартире, Илья Ильич Обломов.

Это был человек лет тридцати двух-трех от роду, среднего роста, приятной наружности, с темно-серыми глазами, но с отсутствием всякой определенной идеи, всякой сосредоточенности в чертах лица. Мысль гуляла вольной птицей по лицу, порхала в глазах, садилась на полуотворенные губы, пряталась в складках лба, потом совсем пропадала, и тогда во всем лице теплился ровный свет беспечности. С лица беспечность переходила в позы всего тела, даже в складки шлафрока.

Иногда взгляд его помрачался выражением будто усталости или скуки; но ни усталость, ни скука не могли ни на минуту согнать с лица мягкость, которая была господствующим и основным выражением, не лица только, а всей души; а душа так открыто и ясно светилась в глазах, в улыбке, в каждом движении головы, руки. И поверхностно наблюдательный, холодный человек, взглянув мимоходом на Обломова, сказал бы: «Добряк должен быть, простота!» Человек поглубже и посимпатичнее, долго вглядываясь в лицо его, отошел бы в приятном раздумье, с улыбкой.

Цвет лица у Ильи Ильича не был ни румяный, ни смуглый, ни положительно бледный, а безразличный или казался таким, может быть, потому, что Обломов как-то обрюзг не по летам: от недостатка ли движения или воздуха, а может быть, того и другого. Вообще же тело его, судя по матовому, чересчур белому цвету шеи, маленьких пухлых рук, мягких плеч, казалось слишком изнеженным для мужчины.

Движения его, когда он был даже встревожен, сдерживались также мягкостью и не лишенною своего рода грации ленью. Если на лицо набегала из души туча заботы, взгляд туманился, на лбу являлись складки, начиналась игра сомнений, печали, испуга; но редко тревога эта застывала в форме определенной идеи, еще реже превращалась в намерение. Вся тревога разрешалась вздохом и замирала в апатии или в дремоте.

Читайте также:  Реки планеты из космоса

Как шел домашний костюм Обломова к покойным чертам лица его и к изнеженному телу! На нем был халат из персидской материи, настоящий восточный халат, без малейшего намека на Европу, без кистей, без бархата, без талии, весьма поместительный, так что и Обломов мог дважды завернуться в него. Рукава, по неизменной азиатской моде, шли от пальцев к плечу все шире и шире. Хотя халат этот и утратил свою первоначальную свежесть и местами заменил свой первобытный, естественный лоск другим, благоприобретенным, но все еще сохранял яркость восточной краски и прочность ткани.

Халат имел в глазах Обломова тьму неоцененных достоинств: он мягок, гибок; тело не чувствует его на себе; он, как послушный раб, покоряется самомалейшему движению тела.

Обломов всегда ходил дома без галстука и без жилета, потому что любил простор и приволье. Туфли на нем были длинные, мягкие и широкие; когда он, не глядя, опускал ноги с постели на пол, то непременно попадал в них сразу.

Лежанье у Ильи Ильича не было ни необходимостью, как у больного или как у человека, который хочет спать, ни случайностью, как у того, кто устал, ни наслаждением, как у лентяя: это было его нормальным состоянием. Когда он был дома – а он был почти всегда дома, – он все лежал, и все постоянно в одной комнате, где мы его нашли, служившей ему спальней, кабинетом и приемной. У него было еще три комнаты, но он редко туда заглядывал, утром разве, и то не всякий день, когда человек мел кабинет его, чего всякий день не делалось. В трех комнатах мебель закрыта была чехлами, шторы спущены.

Комната, где лежал Илья Ильич, с первого взгляда казалась прекрасно убранною. Там стояло бюро красного дерева, два дивана, обитые шелковою материею, красивые ширмы с вышитыми небывалыми в природе птицами и плодами. Были там шелковые занавесы, ковры, несколько картин, бронза, фарфор и множество красивых мелочей.

Но опытный глаз человека с чистым вкусом одним беглым взглядом на все, что тут было, прочел бы только желание кое-как соблюсти decorum[1] неизбежных приличий, лишь бы отделаться от них. Обломов хлопотал, конечно, только об этом, когда убирал свой кабинет. Утонченный вкус не удовольствовался бы этими тяжелыми, неграциозными стульями красного дерева, шаткими этажерками. Задок у одного дивана оселся вниз, наклеенное дерево местами отстало.

Точно тот же характер носили на себе и картины, и вазы, и мелочи.

Сам хозяин, однако, смотрел на убранство своего кабинета так холодно и рассеянно, как будто спрашивал глазами: «Кто сюда натащил и наставил все это?» От такого холодного воззрения Обломова на свою собственность, а может быть, и еще от более холодного воззрения на тот же предмет слуги его, Захара, вид кабинета, если осмотреть там все повнимательнее, поражал господствующею в нем запущенностью и небрежностью.

По стенам, около картин, лепилась в виде фестонов паутина, напитанная пылью; зеркала, вместо того чтоб отражать предметы, могли бы служить скорее скрижалями, для записывания на них, по пыли, каких-нибудь заметок на память. Ковры были в пятнах. На диване лежало забытое полотенце; на столе редкое утро не стояла не убранная от вчерашнего ужина тарелка с солонкой и с обглоданной косточкой да не валялись хлебные крошки.

Если б не эта тарелка, да не прислоненная к постели только что выкуренная трубка, или не сам хозяин, лежащий на ней, то можно было бы подумать, что тут никто не живет, – так все запылилось, полиняло и вообще лишено было живых следов человеческого присутствия. На этажерках, правда, лежали две-три развернутые книги, валялась газета, на бюро стояла и чернильница с перьями; но страницы, на которых развернуты были книги, покрылись пылью и пожелтели; видно, что их бросили давно; нумер газеты был прошлогодний, а из чернильницы, если обмакнуть в нее перо, вырвалась бы разве только с жужжаньем испуганная муха.

Илья Ильич проснулся, против обыкновения, очень рано, часов в восемь. Он чем-то сильно озабочен. На лице у него попеременно выступал не то страх, не то тоска и досада. Видно было, что его одолевала внутренняя борьба, а ум еще не являлся на помощь.

Дело в том, что Обломов накануне получил из деревни, от своего старосты, письмо неприятного содержания. Известно, о каких неприятностях может писать староста: неурожай, недоимки, уменьшение дохода и т. п. Хотя староста и в прошлом и в третьем году писал к своему барину точно такие же письма, но и это последнее письмо подействовало так же сильно, как всякий неприятный сюрприз.

Легко ли? предстояло думать о средствах к принятию каких-нибудь мер. Впрочем, надо отдать справедливость заботливости Ильи Ильича о своих делах. Он по первому неприятному письму старосты, полученному несколько лет назад, уже стал создавать в уме план разных перемен и улучшений в порядке управления своим имением.

По этому плану предполагалось ввести разные новые экономические, полицейские и другие меры. Но план был еще далеко не весь обдуман, а неприятные письма старосты ежегодно повторялись, побуждали его к деятельности и, следовательно, нарушали покой. Обломов сознавал необходимость до окончания плана предпринять что-нибудь решительное.

Он, как только проснулся, тотчас же вознамерился встать, умыться и, напившись чаю, подумать хорошенько, кое-что сообразить, записать и вообще заняться этим делом как следует.

С полчаса он все лежал, мучась этим намерением, но потом рассудил, что успеет еще сделать это и после чаю, а чай можно пить, по обыкновению, в постели, тем более что ничто не мешает думать и лежа.

Так и сделал. После чаю он уже приподнялся с своего ложа и чуть было не встал; поглядывая на туфли, он даже начал спускать к ним одну ногу с постели, но тотчас же опять подобрал ее.

Пробило половина десятого, Илья Ильич встрепенулся.

– Что ж это я в самом деле? – сказал он вслух с досадой, – надо совесть знать: пора за дело! Дай только волю себе, так и…

Источник

Adblock
detector